Когда я увидела свежую статистику приемной кампании, меня не покидало странное чувство. К началу августа абитуриенты подали почти три миллиона заявлений в колледжи, и это примерно на полмиллиона больше, чем в прошлом году. Для страны, десятилетиями стонущей от дефицита рабочих рук, новость вроде бы триумфальная. Но внутри меня, признаюсь, поселилась не радость, а какая-то смутная тревога. Потому что вслед за этой рекордной цифрой возникает неудобный вопрос, который многие предпочитают обходить стороной: а действительно ли мы хотим, чтобы образовательная траектория целого поколения выглядела именно так?
Безусловно, экономике прямо сейчас нужны сварщики, операторы станков с ЧПУ, электромонтеры и специалисты по роботизированным производствам. Это реальность, в которой мы живем. Но что, если через десять-пятнадцать лет ландшафт профессий изменится до неузнаваемости? История беспристрастно свидетельствует: государственный кадровый заказ трансформируется куда стремительнее, чем люди успевают выйти на пенсию. И именно поэтому нынешний рекорд вызывает у меня не только оптимизм, но и вполне обоснованное беспокойство. Я часто думаю о том, что подросток имеет полное право на ошибку. Кто-то поступает на журфак, а становится риелтором, кто-то получает диплом актера и ни разу не выходит на сцену, а кто-то в сорок лет осознает, что люто ненавидит дело, которому отдал двадцать лет. И это его личная драма, его ответственность.
Совсем иначе выглядит ситуация, когда выбирать начинает государство. Конечно, никто не приходит в семью с ультиматумом: «Ваш ребенок будет токарем». Механизмы работают гораздо тоньше и изощреннее. В одних регионах тихо сокращают обычные десятые классы, в других школьников настойчиво ориентируют на колледжи. Параллельно меняются правила приема в вузы, урезается количество платных мест по ряду специальностей, а с 310 баллами ЕГЭ поступить на бюджет становится практически невозможно, и отличники вынужденно идут на бюджет в колледж. Сама система образования все больше отвечает не на вопрос «Чего хочет ребенок?», а на запрос «Какие кадры нужны экономике прямо сейчас?». И здесь я задаюсь вопросом: имеет ли право кто-либо настолько активно влиять на профессиональный выбор поколения, если ни один министр, ректор или экономист не способен сейчас сказать, какой будет страна через пятнадцать лет?
Инженерный мираж: уроки прошлого
Этот вопрос совсем не праздный, ведь в нашей истории уже был период, когда государство абсолютно точно знало, какие специалисты ему нужны. Миллионы советских десятиклассников честно поверили этому выбору. На протяжении десятилетий Советский Союз целенаправленно строил общество инженеров. К началу 1980-х годов почти половина всех студентов училась по техническим специальностям, а численность научно-технических работников достигла примерно пяти миллионов человек. Страна возводила заводы, конструкторские бюро, научно-исследовательские институты, предприятия оборонной, авиационной, космической, химической промышленности. Под такую экономику действительно требовались миллионы НТР. В каждой семье был хоть один инженер. Я вспоминаю свою маму, у нее второе высшее — инженерное. И это не потому, что все с детства мечтали проектировать турбины. Просто государство очень убедительно объясняло, что именно за этим — завтра.
Любопытно, что уже к середине восьмидесятых сама советская культура начала спорить с этой благостной картиной. Достаточно пересмотреть романтические комедии того времени: инженеры на экране в рабочее время бесконечно пьют чай, играют в шахматы и пинг-понг, обсуждают, где достать импортные сапоги. Конечно, кино — не социология, но кинематограф редко смеется над тем, чего нет в обществе. А потом Советский Союз рухнул. Вместе с ним рухнула и та плановая экономика, под которую несколько десятилетий затачивали миллионы вдруг ставших никому не нужными специалистов. Кто-то ушел в торговлю, кто-то стал челноком, кто-то занялся бизнесом, а единицам повезло стать олигархами, как младшему научному сотруднику обычного НИИ Борису Абрамовичу Березовскому. Никто не сказал этим людям: «Мы ошиблись». И не признал, что статистические расчеты тоже могут оказаться неверными. Людей просто поставили перед фактом, что отныне каждый сам за себя. Именно поэтому сегодняшний разговор о рекордном наборе в колледжи — это разговор не только о рынке труда, но и о цене государственного прогноза.
Может ли государство просчитать будущее?
У чиновников, безусловно, есть железобетонные аргументы. Какой смысл думать о том, что будет через 15 лет, если сегодня предприятия не могут найти сварщиков, токарей, электромонтеров, и экономика просто остановится без этих специалистов? Профессор Финансового университета при Правительстве РФ Сергей Толкачев считает, что именно этим объясняется нынешний интерес государства к колледжам. Он отмечает, что государство последние годы активно продвигает идею престижности и востребованности среднего профессионального образования. Реализуются программы модернизации, обновляются образовательные стандарты, вводятся новые, перспективные направления подготовки. В целом растет потребность экономики в квалифицированных рабочих и специалистах среднего звена, и молодежь видит реальные перспективы трудоустройства.
Но дальше экономист делает очень важную оговорку, которую я считаю ключевой. Строить систему образования исключительно исходя из текущего кадрового дефицита — это рискованно. Экономика меняется, и то, что является дефицитом сегодня, может стать избытком завтра. Система образования, реагирующая только на текущие нужды, рискует отставать от реальных потребностей будущего. По мнению профессора, образование должно не только закрывать сегодняшние вакансии, но и готовить человека к жизни в мире, который постоянно меняется. Главная цель современного образования должна быть комплексной: система должна быть достаточно гибкой, чтобы оперативно готовить специалистов по востребованным направлениям, но не в ущерб фундаментальной подготовке и развитию адаптивности. Да, государству нужны рабочие — это правда. Но даже экономист говорит, что строить образование только под сегодняшний рынок довольно опасно. Проблема заключается еще и в том, что для многих российских школьников этот выбор сегодня становится все менее свободным.
Сбой системы или новая реальность?
Этим летом в Железногорске Красноярского края девятиклассника не приняли в десятый класс из-за ошибки на «Госуслугах». Как рассказала мать школьника, заявление семья подала вовремя, но электронная система его не увидела. В управлении образования объяснили происходящее просто: виноват бот. Вмешиваться пришлось уже уполномоченному по правам человека. Если бы подобное случилось впервые, историю можно было бы списать на технический сбой. Но беда в том, что этот прокол далеко не первый. Последние несколько лет каждое лето в разных регионах страны повторяется почти один и тот же сюжет. Истории с недопуском в десятый класс возникали в Подмосковье, Краснодарском крае, Иркутской, Оренбургской областях, Санкт-Петербурге, Новосибирске, Екатеринбурге, Кемерове, Ижевске и других городах.
Где-то ребенку говорят, что он не проходит в старшую школу по среднему баллу. Где-то — что мест в десятом классе больше нет. Где-то требуют пройти дополнительное тестирование или собеседование. Где-то открывают только профильные классы — инженерный, медицинский, информационно-технологический — и объясняют, что обычных общеобразовательных классов больше не будет. Теперь к этому списку добавилась еще и ошибка алгоритма. Результат всегда один: ребенок, который девять лет учился в своей школе, вдруг узнает, что продолжить обучение в ней уже не сможет. После обращений родителей Генеральная прокуратура неоднократно указывала, что подобные отказы нарушают право детей на образование, и в ряде случаев после прокурорских проверок школьников все-таки принимали обратно. Но если похожие истории повторяются из года в год, возникает вопрос, который родители задают все чаще. Мы действительно наблюдаем цепочку случайностей? Или перед нами новая образовательная политика, при которой часть подростков после девятого класса просто вынуждена уйти в систему среднего профессионального образования?
Тонкая грань между советом и принуждением
Юрист и правозащитник Мария Архипова считает, что выбор подростка не существует в вакууме. Говорить, что происходящее является исключительно свободным выбором подростков, было бы неправильно. Выбор всегда зависит от того, какие места создает государство, какие экзаменационные барьеры устанавливает, какие профессии рекламирует и какие образовательные маршруты делает более доступными. При этом, напоминает эксперт, Конституция рассматривает образование прежде всего как право человека, а не как инструмент решения кадровых проблем. Следовательно, интересы экономики могут учитываться, но они не должны подменять интересы самого ребенка. Это принципиальная мысль. Государство вправе строить заводы, открывать колледжи, создавать новые специальности, рассказывать о перспективах рабочих профессий. Но между словами «предложить» и «сделать единственным доступным вариантом» существует огромная разница. Именно вокруг этой границы сегодня и разворачивается главный спор.
Ни Министерство просвещения, ни региональные чиновники, конечно, не говорят открыто о том, что школам поставлена задача сократить число учеников, продолжающих обучение после девятого класса. Тем не менее многие родители, учителя и директора школ независимо друг от друга описывают один и тот же механизм. Еще задолго до окончания девятого класса семье начинают объяснять, какой именно путь сегодня считается наиболее правильным. О том, как это выглядит изнутри, рассказала учитель одной из школ Центральной России. По ее просьбе мы не называем ни имени, ни региона. «Последние два года отношение к десятым классам действительно изменилось, — поделилась она. — Раньше задача была одна — сохранить детей в школе до одиннадцатого класса. Сейчас все чаще говорят о том, что нужно развивать среднее профессиональное образование. Никто, конечно, не присылает официальный приказ «Не брать в десятый троечников». Но все понимают общий тренд».
Школам выгоднее открыть один-два профильных класса с сильными детьми. Это и результаты ЕГЭ, и рейтинги, и престиж. А что делать с теми, кто учится средне? Им начинают советовать колледжи. Говорят, что там быстрее получат профессию, раньше начнут зарабатывать, что это хороший путь. Детей возят на экскурсии, приходят представители техникумов, рассказывают, как там интересно, какие зарплаты, как быстро можно получить профессию. Формально это называется профориентацией. Учителя тоже разговаривают с родителями. Объясняют, что ребенку будет тяжело в профильном классе, что лучше не мучить его ЕГЭ, а получить хорошую рабочую специальность. И знаете, многие соглашаются добровольно. Почему? Потому что большинство родителей доверяют школе. Честно говоря, многие учителя сами не знают, правильно это или нет. Есть дети, которым колледж действительно подходит. Но есть и такие, которые просто еще не понимают, кем хотят быть. Они могли бы спокойно доучиться два года, повзрослеть, подготовиться к ЕГЭ и уже потом принимать осознанное решение. А с них (и с нас) требуют определяться сейчас.
Самое тяжелое — видеть реакцию подростков. Некоторые воспринимают отказ брать в десятый очень болезненно. Не как решение администрации, а как оценку самих себя. «Получается, я плохой? Я хуже других? Меня моя школа не хочет?» И меня больше всего поражает, что нас постепенно приучили считать это нормальным. Родители приходят и спрашивают не «Почему моего ребенка не берут в десятый класс?», а «В какой колледж лучше идти?». Как будто вопрос уже решен. Конечно, если мамы грозятся жаловаться в прокуратуру или в департамент образования, чаще всего место для ребенка в десятом находится. Но далеко не каждая семья готова идти на конфликт. Многие просто забирают документы и молча уходят.
Колледж больше не запасной аэродром
Было бы несправедливо представить ситуацию так, будто рекордный интерес к колледжам объясняется исключительно административными решениями. Современная система среднего профессионального образования действительно сильно изменилась. За последние годы государство вложило в колледжи огромные средства. Появились современные мастерские, образовательные кластеры, а предприятия все активнее участвуют в подготовке студентов. Многие специальности позволяют начать работать уже во время учебы. Поэтому было бы ошибкой считать, что все три миллиона заявлений — это следствие недопуска в десятые классы или сокращения мест в вузах. Руководитель онлайн-колледжа цифровых профессий БИТ Надежда Аверина считает, что причины гораздо сложнее. Это закономерный итог системных изменений и изменившихся жизненных стратегий молодежи. Как эксперт в сфере СПО, она видит пересечение двух векторов: целенаправленной государственной политики и осознанного выбора абитуриентов.
По ее словам, сегодня многие подростки выбирают колледж вполне сознательно. Более трети поступающих выбирают колледж самостоятельно, а страх перед ЕГЭ является решающим фактором лишь для каждого восьмого. Главные мотивы — быстрый выход на рынок, возможность зарабатывать и совмещать учебу с практикой. По мнению Авериной, выход не в том, чтобы готовить человека к одной профессии на всю жизнь. Главная цель — дать конкретную профессию, но сформировать навыки самообучения и мобильности. Выпускник должен понимать логику технологий и быть готовым перестроиться, когда оборудование или программы изменятся. Аргументы в пользу колледжей сегодня действительно серьезные. Дефицит рабочих кадров привел к тому, что выпускники СПО нередко зарабатывают больше обладателей дипломов о высшем образовании. Кроме того, обучение в колледже требует меньше времени и обходится дешевле, а вероятность быстро найти работу зачастую выше.
Как отмечают эксперты, сегодня диплом колледжа может открыть не меньше возможностей, чем степень бакалавра: выпускники востребованы работодателями, получают стабильную работу, социальные гарантии и начинают строить карьеру значительно раньше своих сверстников, продолжающих учебу в вузах. Именно поэтому спор сегодня идет не о том, что лучше — колледж или университет. Современный колледж давно перестал быть запасным вариантом. Вопрос в другом: становится ли он осознанным выбором самого подростка или постепенно превращается в единственную возможность, которую ему предлагает система? Кстати, если вы задумываетесь о том, как эффективно организовать пространство для учебы или работы, могу поделиться своим опытом: когда я увеличила пространство под мойкой, это неожиданно помогло навести порядок и в мыслях.
Право на ошибку
Да, государство действительно видит больше, чем подросток. Оно знает, где не хватает рабочих рук, какие отрасли растут, какие предприятия открываются. Так почему бы не подсказать молодому человеку более надежный и денежный путь? На первый взгляд это выглядит разумно. Есть только одна проблема: никто не умеет со стопроцентной точностью предсказывать будущее. Когда-то стране были нужны миллионы инженеров. Потом — экономисты и юристы. Затем айтишники. Сегодня — в тренде рабочие специальности. Каждый раз государство было уверено, что это правильно. И каждый раз жизнь оказывалась сложнее любых прогнозов. Человек тоже ошибается. Может выбрать профессию, которая окажется невостребованной. Может разочароваться в ней. Или понять, что ошибся с призванием. Но это будет только его ошибка. А значит, его ответственность.
Государство ошибается не меньше. А последствия его ошибок оказываются куда масштабнее. Ошибка одного выпускника меняет судьбу одного человека. Ошибка государственной кадровой политики может изменить судьбу целого поколения. Если однажды выяснится, что сегодняшние прогнозы не оправдались, никто не вернет этим людям упущенное время и, как следствие, потерянную жизнь. Им просто предложат жить в новой реальности, как это уже не раз происходило в нашей истории. Поэтому главный вопрос, наверное, вовсе не о колледжах. Он о том, где заканчивается забота государства и начинается право человека распоряжаться собственным будущим. И пока мы не ответим на него честно, любая рекордная цифра приемной кампании будет вызывать у меня не только гордость за систему, но и тревогу за каждого конкретного ребенка, которого лишили права на десять лет школьного детства.